Немногое очаровывало наших знакомых

Средний рос тоненьким, как тростинка. И болезненным. В школе его часто били. Очень отличался от других и упорно не хотел становиться, как они. Словно искал странностей. Учил все бесполезные языки, к которым мог найти алфавит, словарь или грамматику: китайский, японский, еврейский, хинди, арабский, староболгарский. Научил брата с сестрой глаголице. И начали писать секретные записки. Увлекался эвристикой, френологией, историей религиозных сект, парапсихологией. Катя. безжалостная, как обычно, издевалась над ним: «Сашо научился ходить на пять сантиметров выше пола!»

Может быть, его угнетало, что он находился в тени своего брата? Тот умудрялся делать все — пусть разбросанно и бессистемно, но всегда эффектно и глубоко.

Зато Сашо рисовал. Странные картины, созданные словно века назад. Немногое, что он завершил, очаровывало наших знакомых. Но специалисты морщили носы: «Слишком старомодно!» С годами рисовал больше. Но ничего уже не доводилось до конца. Картонки ложились на картонки. Штрихи, линии и наброски. Тут и там лишь намеки на нечто целостное. А ведь дорожил своим даром. Жил с постоянным ужасом, что может его утратить.

Я знала в доме всё: на чьих тренировочных штанах дырка, у кого не проверила, не потерял ли рукавицы или шапку, и сколько яиц осталось в холодильнике. Все вопросы стояли, как живые, во мне и будоражили меня непрестанно. Как прошли занятия в школе — литература у Васко, математика у Сашо, сочинение у Кати? А концерт, секция или кружок? Знала расписание всех их внеклассных занятий — повторяла им его сразу после школы, с тысячей наказов. Досаждала ли я им? Но дети всюду ходили с увлечением и записывались сами. Наверное, им было интересно переходить из маленького мира семьи со своими законами в другой, общаться с самыми умными и сообразительными среди своих сверстников.

Теперь сожалею: слишком мало времени у меня оставалось на то, чтобы просто порадоваться на детей. Не хватало смелости не вмешиваться в их занятия и не дрожать над ними. Слишком много себя в них вложила и тревожилась за их судьбу.

И Катя была неординарной — красивая, беззащитная и... жестокая. Невероятное сочетание, но у нее выглядело убедительно. Она дралась, и ее колотили. Но большинство ее любили. Неизвестно за что. Может быть, за то, за что любят кошек?

Помнится, однажды она долго не ходила в детский сад — болела. Повела ее к врачу. Совершенно случайно в соседний кабинет привели на профилактический осмотр детей из ее группы. Все проходили мимо нее и трогали ее или заговаривали с ней. Она ни на кого не обращала внимания. Когда дети уходили, закончился и наш осмотр. Каждый мальчик или девочка останавливались, чтобы поцеловать ее или погладить. Выглядело почти неправдоподобно: моя дочь стояла, как кукла — прекрасная и бесчувственная. То ли стеснялась, то ли тяготилась?

Приятельницы и сейчас сохнут по ней. Проливают слезы, если она груба с ними, и даже ревнуют ее друг к другу. Очень экзальтированная в своих чувствах к кому-то, она мгновенно теряет интерес, если тот ей досадит, и безвозвратно поворачивается к нему спиной. Чувство сострадания ей незнакомо. Яркая и артистичная, но без теплоты. Сочинения, которые она пишет, такие же, как она сама. Музыкальный язык, красивые и неожиданные обороты и удивительное мастерство в передаче настроения или детали пейзажа. Талантливые, но малочеловечные.

Теперь, когда они уплывают из моих рук, с тоской вспоминаю прежний домашний гвалт... Меня мучают два вопроса. Помогла ли я им стать счастливее? И лучше? Все остальное неважно.

Имеющий волю находит и путь. Полночь. Сон никак не идет. Мысль бессонницу порождает, раскручивает спираль лет и обнажает пережитое. Когда рождается судьба человека? Судьба... Какое простоватое, обыкновенное слово, а сколько много человеческих мгновений в себя вбирает. Есть девушки, ради которых приходится идти на все, надеясь получить хоть что-то взамен, а есть проститутки Уфы, дающие стабильный результат в постели за фиксированную цену.